Роду аль-Хассаили принадлежит деревня Эзбет-Наср-Гомаа, роду аль-Генади — селение аль-Рига. Между ними лежат поля на западном берегу Нила, где споры о меже, о воде для полива и о наследстве годами превращаются в кровные счёты. Самаста — самый южный из семи районов провинции, на границе с Минией; земля здесь дорога, а память длинна.
Церемонию готовили не одни старейшины. Рядом с семьями стояли шейхи из аль-Азхара, священники Коптской церкви и представители министерства вакуфов — люди, чьё совместное посредничество в египетских провинциях идёт через «Египетский дом семьи», учреждённый аль-Азхаром и Коптской церковью в 2011 году. Присутствовал и директор службы безопасности провинции, генерал-лейтенант Эмад Баракат, — как свидетель, не как судья.
Он принёс им саван, чтобы они отдали его земле — или вернули ему жизнь.
Такие примирения оформляют не только жестом. Обычно арбитры из семей, не втянутых в конфликт, выслушивают обе стороны, назначают условия и записывают их в документ, скреплённый подписями свидетелей. Условия почти всегда включают выкуп за кровь и пункт о том, когда изгнанная сторона может вернуться в собственный дом и на собственные поля. Именно возвращение, а не обряд, завершает вражду на деле: семьи слабейшей стороны нередко покидают деревню на годы, оставляют жильё и землю, отдают детей в школы на чужбине.
Обычай не отменяет закона. Убийство в Египте преследует прокуратура как преступление против государства, и соглашение между родами не закрывает уголовное дело — оно может повлиять на гражданский иск, может быть упомянуто при смягчении, но следствие идёт своим ходом. Поэтому офицер и духовенство приходят на площадь свидетелями, а не дарителями прощения.
Египетская пресса, освещая такие церемонии, не называет имён — только роды и деревни. Так что мы не знаем, как звали человека с саваном в руках и как звали тех, кто протянул руки навстречу. Известно другое: обе семьи публично поклялись, что счёт закрыт, и разошлись по домам, где детей теперь можно называть по именам родной деревни.